catok | Чтобы понять масштаб (Reply)

Анна Терентьева, 18 августа 2012 г.

(http://rus-australia.livejournal.com/1822.html)

Таинство Причащения, которое является буквальным соединением с Богом, предельной степенью богообщения, доступного человеку в этом мире – это то, ради чего строится храм. Не ради чтений Евангелия, песнопений, общения, и прочего, а ради того, чтобы все верные могли причаститься Тела и Крови Христа, по Его заповеди, становясь мистическим Телом Христовым. Именно этой цели обожения подчинено в храме все, от его архитектуры до формы подсвечника. Ни одно изображение, ни один предмет, находящийся в храме, не может быть поддельным или лживым.

Мы верим, что на Литургии присутствуют не только прихожане, но и невидимая Церковь – Иисус Христос, ангелы, святые, и поэтому пишем на стенах их изображения. Мы верим, что мы сами становимся частью мистического Тела Христова во время Евхаристии – и именно этот факт отражается в видимом мире, когда прихожане, стоящие перед Жертвенником, включаются в ряды святых на стенах.

Это предельно просто: как мы верим и как оно есть, так мы и изображаем, без постмодернистких "как бы", и именно поэтому в храм запрещено приносить все искусственное, в том числе, искусственные цветы – это фальшивка, имитация реальной жизни. Христианин не может верить наполовину: он либо верит и знает, что в Таинстве Причастия соединяется с Христом, либо не верит и не знает, и эта бескомпромисстность и простота веры определяет его отношение к себе и окружающему миру.

Если христианин верит в то, что, причащаясь, он становится сосудом, содержащим Иисуса Христа, что его руки – это руки Христа, он никогда не сможет спокойно мириться с любым диссонансом, который вносит полуправда, полуложь, и которые по сути своей есть просто ложь и мерзость. Способность услышать "звоночек", сообщающий о наличии подделки, дается благодатью в причащении Тела и Kрови Христа, который есть Истина и Жизнь.

Этот звоночек, будучи даром благодати, ни в коей мере не является заслугой верующего. Итак, если мы верим в то, что храм - это дом Бога, как мы смеем загрязнять его тем, что не имеет отношения к Богу и Евхаристии? Если мы верим, что в причастии мы соединяемся с Иисусом Христом, если мы верим в то, что здесь и сейчас совершается Жертва и на Престоле в Чаше находится Спаситель, то как мы можем допустить наличие в этом же храме стоянок и моек для машин, банкетных залов, и прочего неподобающего?

Как это возможно, что Престол с Чашей находится над стоянкой машин и прочими "помещениями", не имеющими отношения к богослужению? Сказать, что "они за стеной или под полом" – фарисейство и мерзость, гораздо большая, чем честный ответ "нам стыдно, но нам деньги нужны". Почему хуже? – потому, что в первом случае служитель Церкви лукавит, подменяя интуитивную реакцию здорового сознания формальной логикой и тем самым приучает свою паству к не различению мерзости, а во втором говорящий признает, что да, мерзость.

Я признаю, что довольно-таки сложно объяснить, оперируя логикой, почему стоянка для машин под храмом является мерзостью. Точно также, я не могу логически объяснить, почему меня выворачивает от обычая обходить прихожан с блюдечком для пожертвований именно во время Евхаристии, после "Отче наш" или, что еще хуже, от столика с блюдечком, на которое причастники почему-то должны класть деньги непосредственно сразу после причастия.

Я ничего не могу сказать по этому поводу, кроме того, что, если не упускать из виду факт, что в храме все символично, подобный столик с блюдечком воспринимается как "приспособление для оплаты Крови и Тела Христова". Именно чудовищность этого символа виновата в том, что ничто не могло вынудить меня "заплатить" за причастие, но перевернуть столик очень хотелось. Таким образом, мои причины для нравственной тошноты несколько иные, чем у тех, кто от Церкви далек, но очень возмущен ее материалистичностью.

Далекие от Церкви материалисты возмущаются мерседесами, дорогими часами, таинственными “поборами” и Церковной собственностью. Я же, будучи членом Церкви, возмущаюсь тем, как поборы производятся и формальной логикой лжи, которая богохульству дает вполне удобоваримое, по-человечески понятное, объяснение "во время Евхаристии проще всего набрать нужную сумму, а храм надо содержать". Храм, таким образом, ставится выше Тела и Крови Христа, но почувствовать кощунственность этого может только тот, кто остро чувствует, что такое Тело и Кровь. Формальная логика говорит "может быть, и ничего - мы-то знаем, что мы не платим за причастие", а совесть нелогично кричит "да как вы смеете богохульствовать!" и требует принести "благоукрашение храма" в жертву абсолютной Жертве.

Об истории собора Христа Спасителя в Москве известно всем: сооруженный в честь победы в Отечественной Войне 1812 года, "в сохранение вечной памяти того беспримерного усердия, верности и любви к Вере и Отечеству, какими в сии трудные времена превознес себя народ российский, и в ознаменование благодарности Нашей к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели", взорванный в 1931 г., и выстроенный вновь в 1994-97 гг. Выстроенный, как многократно повторялось и повторяется, как символ возрождения России.

Именно на восстановление символа возрождения я, тогда студентка, пожертвовала скромную сумму. Помню мое разочарование, когда я узнала, что восстановление собора планировалась как точное копирование разрушенного, а не как вариация на тему одного из других, эстетически более удачных, но отвергнутых императором, проектов. Я хорошо помню также и момент, когда я впервые вошла под своды нового храма. Я была уже вполне сознательной христианкой, т.е., христианкой по собственному, выстраданному выбору, живущей активной церковной жизнью.

Еще при приближении к храму у меня появилось ощущение, что что-то было не так. Ближе – хуже: пропорции и детали, кладка, рельефы выглядели бутафорией. Под сводами меня огрело, иного слова не подберешь, дичайшее для сколько-нибудь богословски образованного человека изображение "Троицы Новозаветной" – Бога Отца, Бога Сына в виде Младенца, и Святого Духа в виде голубя[2]. Огрело не столько свой неканоничностью – таких неканоничных изображений, увы, множество в храмах России, а своей изобразительной ненастоящестью.

"Вранье это все, перевертыш, дичь" – кричала роспись и весь храм. Сходные с этим изображения Новозаветной Троицы в других храмах тоже резали мне глаз, но было видно, что делали их, хотя и по богословскому невежеству, но искренне, и искренность искупала ревность не по разуму. Здесь же было нечто леденящее, холод имитации. В соборе было тяжело и гнетуще.

При всей моей тогдашней ревности неофитки я никогда больше не заходила в собор, про себя называя его "самоваром". Позже я узнала о поддельных, т.е. пластиковых, рельефах на его стенах, подземных автостоянках , сдававшихся в аренду залах - узнала от кого-то и отмахнулась " Поклеп это, не может быть – какие могут быть в храме стоянки?" Отмахнулась потому, что мое понимание святости Церкви было хотя и не упрощенно-наивным, но была у меня некая наивная вера в то, что священнослужители не могут сознательно идти на соглашательство с ложью, по крайней мере, большинство их. Неприятное впечатление, производимое собором, я объясняла дурным вкусом священнослужителей и их невежеством в церковном искусстве.
Отсюда